Койоты хранят верность партнёру всю жизнь, шимпанзе подолгу не отходят от тела умершей матери, а косатки носят мёртвых детёнышей неделями. Вопрос о том, переживают ли животные горе — сложную психологическую и биологическую реакцию на утрату близкого, — остаётся одним из самых интригующих в науке, но исследователи постепенно находят всё больше доказательств. Об этом пишет Diari ARA со ссылкой на материал The New York Times, опубликованный 14 ноября 2026 года.

Долгое время считалось, что скорбь — исключительно человеческое переживание. Учёных, предполагавших обратное, обвиняли в антропоморфизме. Перелом наступил в 2010 году, когда приматолог Джеймс Андерсон из Киотского университета опубликовал анализ видеозаписей, сделанных в британском зоопарке: перед смертью пожилой шимпанзе по имени Пэнси сородичи гладили и чистили её, а после — часами сидели рядом, беспокойно спали и молча наблюдали, как служители уносят тело. «Шимпанзе, казалось, осознавали, что произошло нечто переломное», — отметил Андерсон.

С тех пор сравнительная танатология — междисциплинарная область, изучающая отношение животных к смерти, — начала стремительно развиваться. Нейробиолог Сара Фримен из Университета штата Юта исследует мозг койотов, потерявших партнёра. «Это мозг животного, которое пережило свою пару», — говорит она, доставая из криогенного хранилища образцы тканей. Предварительные данные показывают, что изменения в стрессовых путях мозга могут возникать уже через несколько дней после утраты и сохраняться более года.

Исследования на моногамных грызунах — прерийных полёвках и калифорнийских мышах — дают схожие результаты. После потери партнёра у животных наблюдаются признаки тревожности и «поведенческой безнадёжности», активируются цепи стресса и нарушается передача окситоцина — гормона, отвечающего за формирование привязанности. Нейробиолог Эрика Гласпер из Университета штата Огайо обнаружила, что у мышей, потерявших партнёра, повышается уровень воспаления в мозге — тогда как у мышей, никогда не имевших пары, такого эффекта нет. «Животное, у которого никогда не было партнёра, биологически отличается от того, у кого он был и кого он потерял», — поясняет Гласпер.

Зои Дональдсон, нейробиолог из Университета Колорадо в Боулдере, изучает роль дофамина: у полёвок уровень этого нейромедиатора повышается, когда они ищут или предвкушают встречу с партнёром. Разлука в 5–7 дней усиливает мотивацию к воссоединению. «Тоска — вот что отличает скорбь от депрессии», — подчёркивает Дональдсон, которая теперь считает, что полёвки испытывают «нечто похожее на горе».

Не все учёные готовы называть это скорбью. «Мне бы очень хотелось, чтобы были надёжные доказательства того, что животные переживают горе, — признаётся эволюционный антрополог Алесия Картер из Университетского колледжа Лондона. — Но лично я их пока не нахожу». Барбара Дж. Кинг, антрополог из колледжа Уильяма и Мэри и автор книги «Как животные скорбят», считает иначе: изменения в повседневных привычках и «видовые признаки глубокой печали» — достаточное основание. «Скорбь — это не „человеческое“ поведение в том смысле, что оно не уникально для людей», — утверждает она.

Сара Фримен признаёт дилемму: «Нельзя просто сказать, что животные скорбят, не подкрепив это данными». Но, по её словам, по мере накопления доказательств она предпочитает ошибиться в сторону признания их горя, чем преуменьшать его: «Это даёт нам возможность признать за ними, возможно, более богатый жизненный опыт, чем тот, который мы обычно приписываем диким животным».